Уж столь ли освящено то, кто является исполнителем наказания государство или родственник. Имам Шамиль нашел и в этом вопросе, кажется, золотую середину и почему бы не пойти этим уже проторенным путем.

И не убивайте душу, которую запретил Аллах, иначе, как по праву. А если кто был убит несправедливо, то Мы его близкому дали власть, но пусть он не излишествует в убиении. Поистине ему оказана помощь. (Коран, 17: 35 (33), пер.И.Ю. Крачковского)

Чтобы понять ложный характер государства, достаточно осмыслить значимость этой коранической нормы, дающей право на возмездие родственникам потерпевшей стороны и не предусматривающей возможность делегирования этого исключительного права третьим лицам.

Вопрос стоит так: кому дано право возмездия, за тем должно быть и право покровительства. Если бы такое право давалось чиновнику, то мы должны были строить государство и его полицейский аппарат должен был бы защищать каждого индивида, независимости от его кровнородственной общины. Но как мы видим из аята такое право дано исключительно близким родственникам.

Сулейман правильно ставит вопрос, но вместо того, чтобы искать ответ в Коране и Сунне Пророка, да благословит его Аллах и приветствует, он «находит» его в практике Имама Шамиля и предлагает «пойти этим проторенным путем». Очевидно, что определение права на возмездие становится камнем преткновения в споре о дозволенности государства, поскольку напрямую зависит от вывода о праве на возмездие.

Вывод, что право на возмездие и прощение имеют только родственники жертвы, я делаю исходя из аятов Корана, в то время, как утверждение, о допустимости возмездия или прощения со стороны третьих лиц, мы там не находим. Для обоснования своего утверждения сторонники государства должны привести подтверждение из Корана.

Государство исходит из принципа индивидуальной ответственности за преступление, а в общине ответственность (выкуп за кровь) распределятся на всех ее членов. Община дает покровительство и защиту членам общины, и владеет правом прощения и наказания. Государство же не разделяет вину преступника, а только лишь карает, имея над ним полную власть.

В традиционном обществе, самоуправляющемся, в рамках родового строя, без государственного аппарата принуждения, стержнем, на котором держится порядок, является естественный закон — «душа за душу» (закон «кровной мести»), субъектами которого являются не индивиды, а кровнородственные общины.

Без искоренения из общественной жизни практики «кровной мести» никакое государство состояться не может. Лежащие в основе этой практики два предписанных Богом принципа — право ближнего на возмездие и прощение и общинная ответственность — исключают из общественной жизни государственный аппарат принуждения и индивидуальную ответственность граждан перед ним.

Поэтому, то единодушие, которое в своих попытках искоренить в Чечне практику «кровной мести» проявили и имам Шамиль, и царская администрация, объясняется сущностной взаимосвязью этой практики с родовым строем, и, тем самым, ее несовместимостью со строем государственным.

Администрация Шамиля взяла под контроль кровную месть, а очистительный закат превратила в налоговую систему, ввела призывную армию, что неминуемо ослабляет внутреннюю мотивацию, ведь джихад не может быть по принуждению, но с точки зрения укрепления государства это были вполне логичные шаги. В этом плане Имамат сработал, как и полагается государственной системе, диктуя свои правила и узурпируя все стороны общинной жизни, и здесь не помогло, что оно называлось исламским.

Русский историк-кавказовед, профессор Н. Покровский, описывая, как Имамат подрывал родовой строй в Чечне, отмечает, что «в этом отношении царизм аттестует политику имамата с самой лучшей стороны». И в качестве доказательства приводит выдержку из отчета наместника на Кавказе, фельдмаршала Барятинского: «По странному стечению обстоятельств это начало (речь идет об имаматской системе управления горцами. — Авт.) было общим и русской власти, и враждебному нам мюридизму. Шамиль и его предшественники не щадили ничего, чтобы стереть родовые отличия, уничтожить народное законодательство (адаты — Н.П.) и поставить на его место чистый (читай «государственный». — Авт.) шариат».

Известно, что главный удар Шамиль направил на адат кровомщения. Как признавал Н.Ф. Дубровин, «Шамиль покончил с кровной местью». Говоря другими словами, имам Шамиль, руководствуясь логикой строительства государства, хотя и не осознанно, вступил в противоречие с коранической заповедью:

«О вы, которые уверовали! Предписано вам возмездие за убитых: свободный — за свободного, раб — за раба, женщина — за женщину. Если убийца прощен родственником убитого — своим братом по вере, — то убийце следует поступить согласно обычаю и уплатить достойный выкуп. Это — облегчение вам от вашего Господа и милость. А тому, кто преступит (эту заповедь) после разъяснения — мучительная кара. Для вас в возмездии — основы жизни, о обладатели разума! Быть может, вы станете богобоязненными» (Коран, 2:178–179, пер. И. Ю. Крачковского).

И опять — «странное совпадение»: в своей «Прокламации чеченскому народу» политический противник Шамиля, имперский наместник на Кавказе князь А.И. Барятинский писал: «Вы отныне должны быть убеждены, что ваша вера, ваша собственность и ваши обычаи остаются неприкосновенными. Один только обычай кровной мести, как противный Богу (!) и наносящий непоправимый вред лицам, должен быть уничтожен между вами».

Во всех этих «странных» совпадениях политики России и Имамата, на самом деле, нет ничего странного. Любое государство, «свое» или «чужое», «светское» или «исламское», российское или чеченское — с равным усердием уничтожает в народах все общинное и подменяет его гражданским. Так как государство может властвовать только на обломках родоплеменных отношений, только над безродной толпой одиноких людей, отчужденных от своих кровнородственных общин.

Плодами государства всегда будут атомизация живого, самодостаточного организма народа, состоящего из родов и его конвертация в конгломерат отчужденных друг от друга индивидов — гражданское общество. Для такого общества, в котором нет ни кровнородственной солидарности, ни обязательств обусловленных правом ближнего, единственным покровителем, способным их защитить, является Чиновник. Такова природа государства, какой бы идеологией оно себя ни камуфлировало.

Здесь надо отметить, что чем сильнее становился аппарат принуждения государства Шамиля, чем активнее военно-политическое руководство опиралось на политические институты и средства, тем пассивнее и слабее становился народ и его сопротивление русской оккупации.

Последствия периода, который нохчи провели в «своем» государстве Имамат, серьезно нарушило традиционную организацию народа. В мышлении чеченцев стало укореняться мнение, что одну общественную организацию, архаичную (родоплеменную), можно с успехом заменить другой, современной (государственной), и при этом сохранить кровнородственные узы, традиции и обычаи. Именно это глубокое заблуждение и заставило чеченцев выдвинуть идею «национального государства», в которой смешались не совместимые по своей сути понятия: народ и государство, традиция и новшество, естественное и противоестественное.

Когда Сулейман, говоря об Имамате Чечни и Дагестана, представляет его как «золотую середину» между традицией и инновацией, между трайбализмом и этатизмом, между варварским обществом общин и гражданским обществом индивидов, то я спрашиваю: «Что может быть между Истиной и Ложью, между путем Первых Поколений и Современностью»?

Разве аль-Фуркан — различение между Добром и Злом — оставляет место для «золотой середины»?

Разве не разумнее и справедливее будет, если мы последуем «проторенным» путем Пророка, да благословит его Аллах и приветствует?

По причине непонимания сути государства и природы общины, не видя между ними антагонизма, Сулейман делает следующий вывод:

«И вообще что мешает нам в своем государстве, если есть Мехка-Да, Мехка-Кэл (само то слово государство-понятие абстрактное, если не вложить в него конкретное содержание) жить в нем, имея на уровне местного самоуправления общинную форму правления — в сущности, я не против».

Приобретя форму общинного правления на местном уровне, государство не станет от того не государством, просто она станет частью, его содержанием в форме общинной демократии на низовом уровне.

По сути, Сулейман предлагает совместить два несовместимых принципа общежития людей: гражданский — открытая система, и общинный — закрытая система.

Если вспомнить, что институты государственной власти могут зарождаться только в период разложения родоплеменных отношений и, что в процессе своего развития освобождается от всех «пережитков» общинного быта, тогда мы поймём, что народ и государство находятся между собой в непримиримом антагонизме, что форма общинного правления, как элемент закрытой системы, неизбежно войдет в противоречие с государством.

На фоне сказанного становится очевидным ошибочность следующего утверждения Сулеймана:

«Что касается прогресса и государства и о пагубности этой связи для человечества, то помимо уже сказанного Зелимханом мне особо нечего добавить.

Ведь первый айят, ниспосланный Пророку был, «Читай», т.е. — знай.

Но, если следовать по Хож-Ахмеду, то тогда ему и многим другим правоверным придется отказаться от таких плодов прогресса, как компьютер, самого что ни есть орудия труда ученого, бизнесмена, политика и вообще творческого человека, отказаться от мобильника и многих других плодов прогресса, от чего зависит благополучие миллиардов людей и без чего немыслима жизнь сегодня.

Именно такой подход (на определенном этапе) исламского мира к роли науки, прогресса в обществе и отбросил его от изначального лидерства в качестве локомотива прогресса и цивилизации».

Это еще один широко распространенный в мусульманском мире ложный стереотип, который вот уже сотни лет держит верующих в заблуждении. Именно, вследствие этого заблуждения мусульмане оказались в сегодняшнем униженном положении. На самом деле, главная причина того, что исламский мир не смог модернизироваться и сильно отстал от Запада, заключается в том, что «мусульманские модернисты» хотят совместить религию и прогресс. Наполнить форму «исламского государства» западной цивилизацией и создать, так называемую исламскую цивилизацию.

Результатом этой противоречивой идеологии являются современные «исламские государства» на Востоке — явно отсталые в цивилизации, политически неустойчивые, экономически зависимые от «западного» капитала, технологий и корпораций, обладающих глобальным влиянием. Смешение элементов религии и политики, традиции и прогресса в идеологии «мусульманского реформизма» приводит модернистов к поклонению одновременно Аллаху и Золотому Тельцу.

«Прогрессивные мусульмане» не хотят понять, что, научно-технический прогресс, достигнутый ведущими западными странами, который они хотели бы приобрести в рамках образцового «исламского государства», Западу удалось добиться, отделив Церковь от Государства, так как Религия неотделима от Традиции, а Традиция первый враг Прогресса.

Мы должны понять, что в рамках ислама невозможно создать плодов прогресса, также как невозможно создать экономически развитого «исламского государства».

И если наш приоритет — Ислам, то мы должны отказаться от Государства и пути Прогресса и возродить Общинный строй и путь Традиций. Иначе говоря, отказаться от пути Последних Поколений и вернуться на путь Первых Поколений.

И когда читаются им Наши знамения, они говорят: «…Это — только истории первых (поколений)!»

(Коран, 8:31 (31)

И говорят они: «Все это — сказки древних (поколений)…»

(Коран, 25:5, пер.В.М. Пороховой)

И если б ширил Свой удел Господь

Служителям Своим (в сей жизни),

Они творили бы бесчинства на земле.

Но Он низводит в должной мере —

Той, что (разумною) сочтет.

(Коран, 42:27, пер. Пороховой)

Ужель они воображают,

Что, дав богатства им и сыновей,

Мы поспешим им дать и все другие блага?

Да ведь они не понимают (сути)!

(Коран, 23: 55, 56 пер.В.М. Пороховой)

Пророк (сас) сказал: «Клянусь Аллахом! Не бедности я боюсь для вас. А боюсь я того, что прикрасы этого мира будут показаны вам, как они были показаны тем, кто был до вас. И вы будете соперничать между собой за них, как они соперничали между собой. И это разрушит вас, как разрушило их».

(Хадис)

Я не буду здесь останавливаться на всех сомнениях Сулеймана, так как ответы на все его сомнения несложно найти в моих работах.

В том, что Сулейман с ними незнаком, либо знаком лишь поверхностно и только с самыми ранними из них, убеждает меня следующее из его умозаключений:

Весь парадокс в том и состоит, что отвергая государство как таковое вместе с тем Хож-Ахмед не отвергает такие его фундаментальные элементы как законодательную власть в лице «Мехк-Кхел» исполнительную власть в лице «Мехка-да, Пхьер-исс», судебную — «Юст-исс».

Я готов отвергнуть вслед за анархистами и Хож-Ахмедом государство, если чеченское общество будет функционировать под началом этих институтов государственности. Как говорится, какая разница Х1аьж-1ели или 1ела-Х1аьжи.

Мне непонятно в теоретизировании Хож-Ахмеда другое. В чем противоречие между истиной и Прогрессом, между Истиной и Государством (стою перед искушением процитировать Гегеля) и может ли быть Прямой путь, основанный на мифологии, преданиях, на неких символах и сакральных цифрах.

Для меня, очевидно, что Сулейман увидел здесь «парадокс» потому, что он помнит опубликованную мной в январе 1999-го года в «Грозненском рабочем» статью — «Нам надо создать государство, основанное на подлинных принципах ислама» и являющийся ее интегральной частью, предложенный мной «Проект программной декларации об основах организации государственной власти в Чеченской Республике Ичкерия».

Но он или не знает, или не помнит того, что после ряда отзывов на эту статью, в том же 1999 году, в июле месяце, я опубликовал, в первом номере газеты «Мехк Кхел», программное интервью — «Чеченцы скорее изменят мир, чем изменят свободе». В котором я опроверг самого себя, относительно использованной мной, в упомянутой Декларации, государственнической терминологии.

Является ли это самоопровержение парадоксом или противоречием? Конечно, нет. И чтобы это было очевидным, напомню некоторые факты, накладывающиеся на контекст этих публикаций.

В середине 1998-го года я еще, будучи, как и Сулейман, сторонником государства, активно работал над реализацией проекта Кавказского Общего Рынка, начатого мною еще в 1996 году, на посту первого вице-премьера ЧРИ. Для меня было очевидно, что для укрепления нашей независимости необходимо привлечь серьезный иностранный капитал, что, не искоренив внутренний хаос в Чечне, не создав стабильные и безопасные условия для иностранных инвесторов, корпораций и банков, мы не сможем реализовать этот проект на практике.

Пытаясь выработать такие политико-экономические рамки обустройства ЧРИ, при которых этот проект мог бы стать реальным, я ясно увидел, что либо мы должны отказаться от нашей религии, обычаев и идентичности, чтобы ускорить процесс модернизации и огосударствления нашего общества, либо, чтобы их сохранить, мы должны отказаться не только от проекта Кавказского Общего Рынка, но и от приводящих наше общество к хаосу, этатистских проектов строительства государства, будь-то восточного или западного толка.

В итоге, я понял, что этот хаос обусловливается не просто политической борьбой за власть, между сторонниками «исламского государства» с одной стороны и сторонниками светской республики ЧРИ с другой, а фундаментальными противоречиями между традиционными основами жизни нашего народа, содержащимися в нашей вере, морали и обычаях (адатах), и «нашим» государством, навязывающий нам в этатистских рамках модернистские правила игры.

В конце 1998 года я уже имел готовую основную концепцию необходимых изменений, способных разрешить внутричеченский конфликт и предотвратить надвигающуюся «войну всех со всеми». Основой этой, по своему содержанию традиционалистской, концепции был сознательный, последовательный отказ от Конституции ЧРИ, и возврат к тайповому строю народа Нохчи, соответствующему Корану, Сунне и нашим адатам, то есть принципам ислама.

Учитывая повышенный уровень политизации нашего общества и отсутствие в наших политических элитах ясного понимания подлинной значимости обычного права (адатов) в образе жизни, подчиненном естественным законам Аллаха, я решил изложить свою концепцию не одним разом, подвергая ее сущность риску отрицания по причине непривычного для модернистского сознания концептуального аппарата, а изложить ее двумя этапами.

На первом этапе, (статья в газете «Грозненский рабочий»), используя привычный государственнический язык и терминологию, хотел довести до сознания максимально широкого круга читателей традиционалистское содержание этой концепции, заключающееся в необходимости укрепления родственных и тайповых связей, посредством определения их в качестве основных принципов исламского порядка в ЧРИ.

На втором этапе, (интервью в газете «Мехк Кхел»), моя цель была следующей: после выявления сторонников этой Конституции, которые должны были отреагировать на публикацию Декларации, среди которых надеялся видеть и Сулеймана, я считал необходимым указать на неадекватность «государственнической» формы по отношению к «народническому» содержанию этой концепции и логическую необходимость отказа и от Конституции ЧРИ, и от основанного на ней лжеучения государства.

С тех пор прошло 10 лет, но, к сожалению, Сулейман до сегодняшнего дня так и не осознал природы этого «парадокса» и считает анализ, изложенный в моих работах, «непонятным теоретизированием», «основанном на мифологии, преданиях, символах и сакральных цифрах».

В чем же причина того, что Сулейман не видит противоречия между «исламским государством» и путем первых поколений, тождественным прямому пути всех посланников и пророков Аллаха, от пророка Нуха, мир ему, до пророка Мухаммада, да благословит его Аллах и приветствует, и считает возможным «укрепление родственных, тайповых связей» в рамках государства, немыслимого без индивидуализма и принуждения, без экономики и политики, явно несовместимых с религией Аллаха?

Главной причиной «близорукости» моего оппонента, не позволяющей ему увидеть системные противоречия в его позиции и последовательный характер доктрины ханифийского традиционализма, изложенной в моих работах, я считаю его пренебрежение законами логики и неумение отказаться от привычных стереотипов.

Теперь хочу сказать о моих отношениях с Яндарби Зелимханом, так как Сулейман в своей статье затрагивает их не с лучшей стороны. С Зелимханом меня связывала не просто дружба, он был больше чем друг. Я по настоящему горжусь тем, что был его соратником и близким. В последнее время, к великому сожалению, между нами пролегла тень непонимания и, прежде всего, по моей вине, но это не было отчуждением или разрывом между нами. После его гибели я остро ощутил, насколько значимым он был для меня. Я очень сожалею, что не выбрал время, оставив всё, чтобы встретиться с ним, и снять непонимание возникшее между нами. Он, несомненно, был мудрее нас всех, для нашего народа именно Зелимха мог быть Мехкда. Дала декъал войла, дала гIазот къобал а дойла цуьна.

Прошу Аллаха, хвала Ему Всевышнему, простить нам наши грехи и ошибки, вольные и невольные, и прошу Его наставить нас на правильный путь. Он Один Знающий и Сведущий.

Нухаев Хож-Ахмад